МЕРТВЕЦ

 

Сутулый, Плешивый, Щербатый, Неизвестный

     Сутулый: — Слыхал? Дигенис умер.

     Плешивый: — Дигенис? Так он давно уже умер.

     Сутулый: — Как это «давно»? Вчера ещё я видел его живого. А сегодня слышу — умер.

     Плешивый: — Говорю тебе, он давно умер. Многие на поминках были, уже с год тому. Правда, он и сам там был.

     Сутулый: — Сам?

     Плешивый: — Самолично. Мне рассказывали. На почётном месте сидел. Оттого и поминки вышли мрачные. Он, видите ли, не пьёт, и другим не велит, и потому этого дела не выставил. Вот все и сидели скучно, как на поминках, и никому кусок в горло не лез. Однако же собрались добрые люди, сбегали, принесли, каждый приложился потихоньку, — раз, да другой, — и поминки пошли уже сносно. Так он, веришь, как понял, что не по его выходит, так гостей пинками за дверь повышибал. Так-то. Пришли его помянуть, по-доброму, как люди, честь, можно сказать, оказали, — а он не оценил.

     Сутулый: — Дигенис?

     Плешивый: — Ну а кто?

     Сутулый: — И он год уже, как умер?

     Плешивый: — Больше. А то были самые первые поминки. С тех пор он повторял их ещё раза три или четыре, — но уже по-другому. Даёт кому-нибудь деньги, и просит устроить всё как полагается. Тот и устраивает. Всё в лучшем виде: и тебе выпить, и тебе закусить; словом, как надо. Теперь на поминках этих всегда хоть залейся. Один и залился: прямо там, за столом, и отдал концы. Перепил на дармовщину, бедняга. А ещё одного, в следующий уже раз, задравшись, ножом пырнули. Тоже насмерть.

     Сутулый: — А Дигенис что?

     Плешивый: — Плакал от смеха.

     Сутулый: — Нда-а-а…

     Плешивый: — Ну вот же. А ты: «Умер»…

     Щербатый: — Дигенис, говорите? Умер, умер, точно. Хотя болтают, что и родился-то он уже мёртвым. И вполне может быть.

     Сутулый: — А как живой… Это ж надо…

     Плешивый: — Ну да: кто не знает, тот не сразу и отличит.

     Сутулый: — Отчего ж он умер? Вскрытие что показало?

     Плешивый: — Сердце разорвалось.

     Щербатый: — Нет. Умер он от удушья. Всё жаловался, что дышать ему нечем, — воздуха, дескать, не хватает. Сперва смеялись все. Потом сердиться начали: всем хватает воздуха, а ему не хватает! Больше всех ему надо… Так вот жаловался, жаловался, и помер.

     Плешивый: — Сердце у него разорвалось.

     Щербатый: — Что ты городишь? С чего это оно разорвалось?

     Плешивый: — А ни с чего. Вот взяло, да и разорвалось.

     Сутулый: — Мне говорили, он голову себе отрезал.

     Плешивый: — Да нет: сердце разорвалось. Как сидел, писал что-то, так всю писанину и забрызгало, переписывать пришлось.

     Щербатый: — Враньё. Задохнулся он. На семейном торжестве каком-то это было. Свои все присутствовали, да родичи, да друзья семьи. Сидел-сидел, потом сполз под стол. Те посмеялись: думали, упился. Часа через два только вспомнили, что хмельного он никогда в рот не брал. Сперва, будучи навеселе, забавляться стали, пинать под столом: мол, кончай шутить. Потом выволокли за ноги…

     Плешивый: — Да нет…

     Сутулый: — Вскрытие-то что показало?..

     Щербатый: — Да хрен ли в том, что вскрытие показало? Ну, умер, и умер: земля пухом.

     Плешивый: — Вот именно. Может, не только голову себе отпилил, но и всего себя покрошил на мелкий фарш. С него станется. Не знаете его, что ли?

     Сутулый: — Сам что говорит?

     Плешивый: — Сам… Да кто его спрашивал?

     Неизвестный: — Извиняюсь, почтенные, что вмешиваюсь. Умер он от болевого шока.

     Плешивый: — Что ж, пытали его, что ли?

     Неизвестный: — Вроде того.

     Щербатый: — Никто его не пытал. Это он всех донимал.

     Плешивый: — Вот это верно. И вообще, я так думаю, он собственным ядом отравился.

     Щербатый: — Прикусил язык — и готово.

     Сутулый: — Э-э-э…

     Щербатый: — Что?

     Сутулый: — Да так… Не по себе мне как-то…

     Щербатый: — Всем не по себе.

     Плешивый: — Да, точно. И кому будет по себе, когда мертвецы запросто по улицам разгуливают?

     Сутулый: — Что же это такое творится?..

     Щербатый: — То и творится. Кабак полнейший.

     Плешивый: — И сделать ничего нельзя. Он же, труп этот ходячий, не убил никого, не ограбил, и даже не напугал до заикания.

     Неизвестный: — Так чем же он вам не угодил?

     Щербатый: — Чем? Ну и ну… А тебе угодил, или как?

     Неизвестный: — И всё же?

     Щербатый: — Ну, во-первых, непорядок. Покойник должен лежать в могиле. Чего он шляется? Назвался груздем, так и полезай, куда следует… Во-вторых, это же ещё поискать надо такого злого покойника. И при жизни он был не подарок; а как умер, так и вовсе словно с цепи сорвался. Пугать не пугает, — что правда, то правда; но ругается безостановочно. Плешь уже проел всем.

     Плешивый: — Да.

     Сутулый: — Многих достойных людей обидел.

     Неизвестный: — Достойных чего?

     Плешивый: — Не знаешь, что значит «достойный человек»?

     Неизвестный: — Знаю. Вот, к примеру, есть преступники, — так они достойны острога. Злостный дурак достоин осмеяния…

     Щербатый: — Ещё один той же масти.

     Неизвестный: — Как хотите, а я думаю, что Дигенис каждому и отвесил того, чего тот был достоин.

     Щербатый: — Ишь, какой ты умный. Ну, ежели так, то скажи-ка: ты, может, знаешь, чего он сам достоин был?

     Неизвестный: — Вы у него самого и спросите.

     Щербатый: — Нет уж. Отвечай ты, раз такой прыткий.

     Неизвестный: — Хорошо. Его же словами и отвечу. Он полагал, что надо быть достойным жизни.

     Плешивый: — Ну, вот это уж бред очевидный. Мы все и так живём. Жизнь, — она ведь вот: она есть, и всё. Как это можно быть её достойным или недостойным? А впрочем, узнаю Дигенисовы выкрутасы. Любил покойный высокие слова, это да. Бывало, как брякнет что-нибудь этакое, — и смех, и грех. У нас и дети более понимающи в жизни, чем он. И, главное, после смерти не опомнился. Ничему не научился. Это ли не дурость?

     Неизвестный: — «И я глупец, — причём из самых ярых,

                                     И, видно, им останусь до конца»

     Плешивый: — Вот-вот, это он о себе. В самую точку.

     Щербатый: — Более злостного и упрямого глупца сыскать трудно. Что ж, прикажешь осмеять его?

     Неизвестный: — Осмеивайте.

     Плешивый: — А ты будешь защищать?

     Неизвестный: — Нет.

     Сутулый: — Нет?

     Неизвестный: — А зачем? Разве вы — присяжные? Разве вы выносите ему приговор? Потом, что мертвецу осмеяние? Хотя бы и весь мир хохотал, стоя над его трупом, — это будет проблемой мира, а не его.

     Плешивый: — Не то что-то говоришь…

     Сутулый: — Да нет, пожалуй, всё так и получается.

     Плешивый: — Ты не позволяй задурить себе голову. Мир — он всегда прав. Мир — это мы, живые. Кто не с нами, тот и получается мертвец.

     Щербатый: — Потому Дигенис и мертвец. Видно, как раскумекал, что не может жить как все, так и отошёл.

     Неизвестный: — Хорошо хоть это понимаете. Я даже удивлён.

     Щербатый: — Он удивлён… Сам-то кто будешь? Могильщик?

     Неизвестный: — И могильщик тоже.

     Плешивый: — А может, упырь?

     Неизвестный: — Может, и упырь.

     Сутулый: — Упыри дня боятся.

     Неизвестный: — Значит, не упырь.

     Щербатый: — Не здешний, это точно.

     Неизвестный: — Это точно.

     Плешивый: — Откуда тогда Дигениса знаешь?

     Неизвестный: — Хоронил его.

     Плешивый: — А-а-а, ну так бы и сказал.

     Неизвестный: — Я так и сказал.

     Щербатый: — Значит, всё же могильщик.

     Неизвестный: — Могильщик. Могу и вас похоронить, прямо тут.

     Сутулый: — Как, как?..

     Плешивый: — Сумасшедший могильщик… Вот подарочек!..

     Щербатый: — Нечего нас хоронить. Мы на своём месте, и о жизни всякого такого не думаем, чтобы от этого в землю потянуло. «Быть достойным жизни»… Мало того, что непонятно, что бы это значило, так ещё и зачем? Вот Дигенис хотел, выходит, быть достойным её, — и где он теперь?

     Сутулый: — Погоди. А верно: где он теперь? Среди живущих его нет, но и покойники не бродят вот так, как живые. Эй, могильщик, а он правда умер?

     Неизвестный: — Правда. Тебе вовек не умереть так основательно, как умер он. Я вот этими руками его зарывал.

     Плешивый: — Да умер, умер. Нешто по живым поминки справляют? Сегодня ты родился, что ли?

     Сутулый: — Ну да, конечно, умер.

     Плешивый: — Вот и очевидец стоит.

     Сутулый: — Ох-хо-хо-о, все там будем…

     Щербатый: — Ну, могильщик? Был ли усопший достоин жизни?

     Неизвестный: — Старался быть достойным.

     Щербатый: — Вот и надорвался.

     Плешивый: — Да, перестарался маленько.

     Сутулый: — Вот бедняга…

     Щербатый: — Так бывает с каждым, кто хочет большего, чем может иметь нормальный человек. Да, мы ведь тоже не дураки, — а как он думал? Всё понимаем. Единственное, что в нашей жизни есть чистого, это простыни, на которых мы спим; да и они чистые не у всех. И чего здесь можно ещё хотеть? Не сдохнуть позорнее, чем допустимо, захлебнувшись в собственной рвоте, — вот наша задача. А он: «Быть достойным»… Да пропади он пропадом!..

     Плешивый: — Так уже пропал.

     Щербатый: — Так и должно было случиться. А не помер бы сам, так добрые люди когда-нибудь по пьяному делу пришибли бы.

     Плешивый: — Не стал, выходит, дожидаться…

     Щербатый: — Ещё можно кол осиновый…

     Плешивый: — А ведь могила-то его всегда прибрана, всё чисто, пристойно. И цветы кто-то носит. Выходит, единомышленники у него остались, а?

     Щербатый: — Он сам свою могилу обихаживает. Траву вырывает, плиту моет чуть ли не каждый день. Заботится. А цветы сумасшедший таскает, — ну, тот бродяга, который в старом чумном бараке ночует.

     Сутулый: — Это тот, который в позапрошлом году у себя из ноги кусок мяса вырезал и на строительство храма пожертвовать хотел?

     Щербатый: — А ещё раньше неделю на площади под виселицей простоял, и всех проходящих девиц за повешенного дезертира сватал. Он самый.

     Плешивый: — Ну и ну…

     Щербатый: — Два сапога пара.

     Неизвестный: — И много гостей на свадьбе было? Что молчите?

     Щербатый: — Такие разве гости, как ты.

     Неизвестный: — А что, не согласилась ни одна? Напрасно. Лучшего мужа трудно будет найти. Спокойный, солидный. Налогов никаких не платит, долгов не делает, не играет. Не ревнивый, колотить не будет; и сам гулять не будет на стороне. Не пьющий, не прожорливый. Вообще ни в чём не привередлив. Болеть не будет никогда. Ни разу жену не перебьёт, всегда выслушает, и ничему перечить не станет. Тёщу не обидит. Ну не идеальный ли муж? Нарасхват ведь должен был…

     Плешивый: — Чтоб тебя… Тьфу… Прямо мороз по коже пошёл…

     Щербатый: — Могильщик, шутки у тебя, как у могильщика.

     Неизвестный: — Я и не думал шутить.

     Щербатый: — Тогда ты тоже сумасшедший.

     Неизвестный: — Нисколько. Может, это вы сумасшедшие? Нет? Скажите тогда, в чём я не прав и где соврал?

     Сутулый: — А вот, значит… Разве ж выходят девки за покойников?

     Неизвестный: — Почему бы и не выйти? Если они лучше многих живых?

     Сутулый: — Покойники?

     Щербатый: — Так, может, нам и в бургомистры подходящего покойничка найти?

     Неизвестный: — Очень бы было неплохо. Вот уж кто взяток бы не брал, не воровал бы, дела городские решал бы беспристрастно.

     Плешивый: — Ты, человече, совсем уже от покойников одурел. Их только и признаёшь за людей.

     Сутулый: — Обидно даже.

     Неизвестный: — А вот покойники не обижаются.

     Щербатый: — Зато сами обижают всех подряд. Дигенис твой злее собаки. То там куснёт, то здесь, то того, то другого.

     Плешивый: — Поэму написал, где всех дураками выставил.

     Неизвестный: — Наврал, значит?

     Плешивый: — При чём здесь «наврал, не наврал»? Думать надо, что пишешь.

     Щербатый: — Кое-что, положим, там и верно. Но даже это незачем было… Уважать надо своих сограждан.

     Неизвестный: — За что?

     Щербатый: — Я говорю, сограждан уважать надо.

     Неизвестный: — Да за что?

     Плешивый: — Как это «за что»? Они же сограждане. Уважаемые люди.

     Неизвестный: — Кем уважаемые?

     Плешивый: — Другими согражданами. Или другими уважаемыми людьми?.. Словом, ты уважай, и тебя уважать будут.

     Щербатый: — Дигенис этого не понимал.

     Неизвестный: — А зачем уважение мертвецу?

     Плешивый: — Ну… Э-э-э…

     Сутулый: — Чтобы память хорошая была. Чтобы детей уважали.

     Неизвестный: — У Дигениса были дети?

     Сутулый: — Нет, кажись.

     Неизвестный: — А он при жизни заботился о том, чтобы снискать доброе мнение?

     Сутулый: — Ещё чего. Правду всегда всем совал.

     Плешивый: — Правда — она опасная штука. С ней осторожно надо, как с ножом или с огнём, и даже ещё осторожнее. А он не желал того знать. Что думал, то и говорил. И обязательно неприятное. По его выходило, что чудовища одни вокруг.

     Сутулый: — Ехами всех обозвал.

     Неизвестный: — До смерти или после?

     Сутулый: — После.

     Неизвестный: — И вы обиделись на мертвеца? Подумайте: что с него взять? Он же труп. До вашего уважения ему и раньше дела не было, — а теперь и подавно нет. Порицание ваше его не волнует. За наградами он не гонится, взысканий не боится. Даже смерть мертвецу не страшна. Что вы можете, кроме как нагадить на его могилу? Поэтому обида ваша странна.

     Плешивый: — А он хорошо устроился, этот Дигенис. Надо же…

     Щербатый: — Завидуешь?

     Плешивый: — Кому? Ему? Трупу?!

     Щербатый: — Однако же, могильщик, ты не собирался его защищать, а защищаешь.

     Неизвестный: — Давай тогда тебя защищать буду. Итак, ты — труп…

     Щербатый: — Я — труп?! Да я тебя…

     Неизвестный: — Ну, так кого же я защитил?

     Плешивый: — Да что тебе вообще до Дигениса?

     Неизвестный: — Я его хоронил.

     Плешивый: — Ну и что?

     Неизвестный: — Я своими руками вырыл ему могилу. Потом положил его в эту могилу; потом бросал землю и наблюдал, как она покрывает его лицо. Глаза его были открыты, и я смотрел в них, пока они не скрылись под слоем грязи, которая и сама когда-то была живыми телами, а теперь смешана с глиной, дорожной пылью и дерьмом бродячих собак. Вы никогда не видели этот прах так близко, как видел в ту минуту он. Потом я насыпал над этими раскрытыми глазами холмик, а потом придавил их каменной плитой. И как вы думаете, каково было ему тогда?

     Сутулый: — О Господи! Что ж он не жил-то?..

     Неизвестный: — Знаете, чем различаются боль здешняя и боль тамошняя? От боли тамошней нельзя ни умереть, ни сойти с ума. Дигенису больше некуда идти.

     Плешивый: — Так и правда: чего не жил?

     Щербатый: — Слаб оказался. Боли здешней не выдержал, — ишь ты! А кому не больно? Кому не больно, я спрашиваю?! Мне? Тебе? Тебе? Тебе? Вон ему, — вон какой идёт, едва тащится, держась за стены. Ему не больно? Он с большой радости так набрался? Ребёнок у него при смерти. Всем больно, всем! Все мы вопим во сне, и топчем друг друга наяву, ломаем, да, ломаем, и грызём этот мир, будь он проклят, потому что от боли не знаем, во что бы ещё запустить зубы, — а жить хочется, хочется! А зачем? Чтобы в конце-концов сдохнуть и смешаться с тем самым собачьим дерьмом, которое так хорошо разглядел своими мёртвыми глазами Дигенис? Вот так! А жить хочется! А зачем — непонятно. Чтоб породить новый прах, который потом породит новый прах, — и так до Страшного Суда? Тогда почему не сегодня? Почему не прямо сейчас этот суд, почему не прямо здесь, вот здесь, тут, на этом самом месте? Чего ждать? Чего? Что изменится? Мы? Мы все — мертвецы, да, уже мертвецы! А жить хочется безумно! Вот это — боль!

     Неизвестный: — Вот от этой боли Дигенис и умер. От вашей. Свою бы уж как-нибудь выдержал.

     Плешивый: — «От вашей»… Тут от своей не знаешь, куда деваться, — а он ещё и чужой захватил? Чушь!

     Неизвестный: — Хорошо. Вот этот сказал: «Все — мертвецы». Прав он?

     Плешивый: — Пожалуй, прав. Но зачем было говорить?..

     Неизвестный: — А что? Не надо было?

     Плешивый: — И так тошно.

     Неизвестный: — Почему?

     Плешивый: — Тьма потому что вокруг. Безнадежно. Страшно.

     Неизвестный: — И вы стараетесь об этом не думать?

     Плешивый: — Ясное дело.

     Неизвестный: — Почему?

     Плешивый: — Что ты заладил?.. Сил нет об этом думать.

     Неизвестный: — Дигенис об этом думал.

     Плешивый: — Ну и дурак!

     Неизвестный: — Конечно. Только дурак не закрывает глаз, когда можно их закрыть. Он и в могиле лежал с открытыми глазами.

     Щербатый: — Так что ты тут нам втолковываешь? Что он был печальником за всех? Один такой особенный был?

     Неизвестный: — Нет. Он был обычный человек.

     Щербатый: — Ну и?..

     Неизвестный: — Ну и ничего. Он был обычный человек.

     Плешивый: — Не сходится что-то.

     Неизвестный: — А вы откройте глаза.

     Плешивый: — Чтоб за ним отправиться, что ли? Нет уж.

     Неизвестный: — Но раз вы — всё равно мертвецы?..

     Плешивый: — Это всё-таки другое.

     Неизвестный: — Вот именно.

     Сутулый: — Не понял я.

     Плешивый: — Тут понимать нечего. Мы живём в смерти, Дигенис мёртв в жизни. Он по глупости глаз не прикрыл, — их земелькой и засыпало. Он хватил лишнего, — теперь в жернова попал. А мы один только бок себе обдираем, потому что умные. Понял?

     Сутулый: — Но он — обычный человек?

     Плешивый: — Был при жизни.

     Сутулый: — А теперь?

     Плешивый: — А теперь вообще никто.

     Неизвестный: — Да.

     Сутулый: — Но умер-то от чего?

     Неизвестный: — Не смог жить в смерти.

     Щербатый: — Он и ещё раз умер бы, если б было куда умирать.

     Неизвестный: — Да.

     Щербатый: — Вот попался-то! Ни туда, ни оттуда…

     Сутулый: — Страх-то какой!

     Неизвестный: — Помолчи. Разве ты чувствовал, каково это, — могильная земля на открытых глазах?

     Плешивый: — Что, не мог он разве иначе? Не мог жить, как все, — пусть в смерти, пусть криво, призрачно, но жить?

     Неизвестный: — Не мог.

     Сутулый: — Или не умел?

     Неизвестный: — Или не умел.

     Щербатый: — Или не хотел?

     Неизвестный: — Или не хотел.

     Щербатый: — Выходит, не знаешь?

     Неизвестный: — Никто не знает.

     Сутулый: — А он сам?..

     Неизвестный: — И он не знает.

     Щербатый: — Откуда знаешь?

     Неизвестный: — Я его хоронил.

     Щербатый: — Ну, похоронил? Что ж у нас задержался? Отправляйся дальше, новых клиентов искать.

     Неизвестный: — Уже нашёл.

     Плешивый: — Ты полегче. Такими словами не швыряются.

     Неизвестный: — Я же сказал, что похороню и вас, прямо тут.

     Щербатый: — Да кто ты такой, чтоб нас хоронить?

     Неизвестный: — Сейчас я могильщик, как вы сами сказали. Раз так, то пожалуйте в могилу. Или вы думали, что могильщики яблоки продают?

     Плешивый: — Эй, мало ли что мы сказали? Мы, что ли, решаем, кем тебе быть?

     Неизвестный: — Конечно. Кому, как не вам, знать, что вам нужно? Вам нужен могильщик, — вот я и могильщик. Будет вам надо, чтобы день превратился в ночь, — он превратится в ночь. Вы сами создаёте свой мир.

     Плешивый: — Мы не боги.

     Неизвестный: — Вы люди.

     Щербатый: — Вон чего ты хочешь: свалить на нас вину за всё, что творится в мире. Я уже научился понимать, куда ты гнёшь.

     Плешивый: — Сейчас он скажет, что мы и Дигениса убили.

     Неизвестный: — Вы себя убили. А он захлебнулся в вашей смерти.

     Сутулый: — Меня тогда в городе не было.

     Плешивый: — Когда?

     Сутулый: — Когда он умер.

     Плешивый: — А когда он умер?

     Сутулый: — Не знаю. Но меня тогда в городе не было.

     Щербатый: — Дурень! Он говорит, что ты сам себя прикончил.

     Сутулый: — Меня и тогда в городе не было.

     Неизвестный: — А сейчас?

     Сутулый: — Пойду я. Бывайте.

     Щербатый: — Иди, иди. Да только что толку?..

     Плешивый: — Голова кругом идёт. О чём мы говорим, а? О Дигенисе?

     Щербатый: — О смерти.

     Неизвестный: — О вас.

     Щербатый: — Всё это — одно и то же.

     Неизвестный: — Да.

     Плешивый: — Как это? Ну, нет. Мы — сами по себе. Смерть, — это смерть, она так же постоянна, как небо. А Дигенис вообще ни при чём.

     Неизвестный: — Да.

     Щербатый: — «Да»? Тоже «да»? Так кто же прав?

     Неизвестный: — Оба.

     Плешивый: — Так не бывает.

     Неизвестный: — А мертвецы ухаживают за собственными могилами?

     Плешивый: — Так с ума сойти недолго.

     Неизвестный: — Ты уверен, что уже не сошёл? А вдруг ты сейчас находишься в доме умалишённых, привязанный к постели верёвками? Сам посуди: всё, что ты видишь, — разве оно может не быть бредом? Мёртвый Дигенис? Я? Вот этот разговор? То, что солнце покидает небо? Красота, которую пожирает старость? Голодающие и увечные люди? Умирающий ребёнок того пьяницы? Вытоптанная трава вон там? Разве всё это может быть на самом деле? И разве ты можешь об этом думать?

     Плешивый: — Не знаю…

     Щербатый: — Ну, если так, то тем более, при чём здесь Дигенис?

     Неизвестный: — Ни при чём. Мы не о нём говорили. Он давно умер и растворился в глине и пыли, из которых кое-как слеплено вот это всё, — то, чего не может быть.

     Щербатый: — А ты при чём?

     Неизвестный: — Я его хоронил.

     Щербатый: — Уйди прочь.

     Неизвестный: — Ухожу.

     Щербатый: — Наконец-то убрался.

     Плешивый: — Кто?..

     Щербатый: — Эй, очнись. Пойдём, доведу тебя до дома. Переставляй ноги… мертвец.